Сегодня 23 июня 2017
23 июня 1845
(172 года назад)
Королева Виктория торжественно заложила первый камень в фундамент их с принцем Альбертом будущего дома в Осборне
Новости сайта
Главная
Форум
Хронология
Викторианцы
Статьи
Почтовые карточки
Синематограф
Картинная галерея
Научная библиотека
Художественная библиотека

Статьи о викторианстве

     
 

Н.И. Греч - Письмо из Англии, 1839

Пивоварня Трумана. Редакция газеты. Типография. Журналы и газеты. Книжная лавка.
Нынешняя литература Англии. Уважение к писателям.

«Что мы будем делать сегодня?» — спросил я у своего чичероне. — «Что прикажете», — отвечал он на мой вопрос, - «не угодно ли посмотреть одной из знаменитейших больниц лондонских? Вы удивитесь порядку, чистоте, благоустройству». — «Нет!» — отвечал я. - «Охотно верю, что там чисто и порядочно, но не решаюсь испортить день, начав его рассматриванием картины страданий человечества, которых я облегчить не в состоянии. Другое дело, если б я был член Больничного комитета, сам смотритель или врач, тогда мог бы я там чему-нибудь научиться, а итти в больницу так, из одного любопытства — никак не решаюсь.» — «Так не угодно ли посмотреть пресловутой тюрьмы Флит? Она стоит этого.» — «Пустое!» — воскликнул вошедший в комнату Аллан, вслушавшись в слова проводника. «Вам нечего там делать. И я не заглянул бы туда никогда, если б мой приятель, Чемберс, директор Италианской Оперы, не высидел там десяти лет. Лучше пойдемте посмотреть пивоварню Трумана, типографию и редакцию газеты Times.» — «С удовольствием.» — «Исполинскую книжную лавку Лонгмана?» — «Едем! скачем!»

Во-первых, мы посетили пивоварню, лежащую в Спительфильдсе, части города, о которой я упоминал. Эта пивоварня целый город. Ячмень пересыпают, парят и проч. в пребольших чанах, сажени в две диаметром; переворачивают лопатами, на которых можно прогуливаться. Мы бродили, лазили, ползали в продолжение двух часов по всем отделениям, чрез которые должно пройти ячменное зерно, чтоб превратиться в каплю пива. В последнем отделении готовое пиво различных сортов, стоут, эль, портер и т.п., хранится в исполинских бочках, которые величиною и прочностию не уступают иному дому на Песках или на Выборгской Стороне. Теперь понимаю, как целые улицы наводняются пивом, когда лопнет такая бочка. В награду зa усталость, провожатый поднес нам по стакану превкусного напитка этой фабрики. Что значит предрассудок: мне показалось, что я от роду не пивал такого портеру!

В день вываривается здесь разного пива от девятисот до тысячи двухсот бочек и развозится по всему Лондону и окрестностям на огромных фурах, запряженных чудовищными лошадьми с мохнатыми слоновьими ногами. Полтораста таких лошадей стоят в конюшне пивоварни. Важнейшие пивовары Лондона суть: Витбрид и комп.; Барклай, Перкинс и комп. На каждой улице видите бесконечные вывески, на которых пребольшими золотыми буквами написано, что в этом доме продается портер и пиво такого-то завода... Всего в Лондоне считается пять тысяч пятьсот пивных лавок (bear-houses). Трумэн рассылает свои произведения по провинциям. Англичане послушались советов своего великого нравоучителя, Гогарта. Водки пьют ныне в Англии гораздо менее прежнего: пиво ее вытеснило. Это отчасти имело и хорошие нравственные последствия: буйство, драки, смертоубийства сделались реже в простом народе.

Во-вторых, отправились мы в контору и типографию редакции газеты the Times, в тесном переулке Сити. Редакция имеет несколько отделений: политических известий, полицейских, коммерческих статей, для принятия объявлений, и т.д. Все происходит там по установленному порядку, без лишних толков, объяснений и т.п. Всяк знает, зачем пришел, что должен сделать, сколько шиллингов заплатить, сколько слов сказать, когда уйти. Типография помещается тесненько. Газета печатается на двух превосходных цилиндрических машинах, по четыре тысячи экземпляров в час. Отпечатанные листы, вдруг по четыре, поднимаются из стана тесемками с удивительною быстротою. На память взял я себе листок корректуры. Я вспомнил о скорости, с какою сообщены были публике известия О Спительфильдском бале. — «У вас был там препроворный вестовщик!» - сказал я редактору. «Четверо», - отвечал он с самодовольною улыбкою. - «Каждую четверть часа один из них прибегал в типографию и приносил клочок статьи. Дело редактора в том, чтоб швы в этом арлекинском наряде не были приметны.»

Журналы и газеты составляют важную и существенную часть английского государственного и общественного быта. Все они печатаются на бумаге, помеченной казенным штемпелем, и так как штемпель прикладывается ко всякому листу, несмотря на его величину, то издатели и стараются сделать листы свои как можно больше и объемистее. На одном листе газеты Атлас печатается содержание порядочной книги в среднюю осьмушку. Большая плата за штемпель сосредоточила издание газет в нескольких руках, и произвела тем некоторую монополию мыслей человеческих, которыми в Англии торгуют, как и всяким другим товаром. Газеты различных мнений, различных партий, совершенно противоположных, нередко принадлежат одному издателю, который отпускает своим покупателям товар по их требованиям, а не по собственному убеждению и совести, торгуя честью, правдою, всем, что свято человечеству! Говорят, что издатели провинциальных газет добросовестнее столичных.

Редакторы журналов получают плату за труды свои двояким образом: некоторые имеют определенное жалованье, от 25 до 30 тысяч рублей в год; другие, и это случается чаще, получают плату за статьи, по мере личного своего достоинства, или по мере уважения к ним в публике, которое обыкновенно приобретается не талантами, а уменьем льстить господствующим страстям. — Важнейшие обозрения (Review's), имеющие сотрудниками первых писателей Англии, платят им обыкновенно рублей сот по пяти за лист печатный. Такая цена положена за статьи в Edinburgh-Review, в Quarterly-Review и т.п. Журналы меньшего достоинства платят за лист по 300 рублей, по 250 р. и менее.

Ныне издаются в Лондоне следующие политические газеты: утренние: Times, Guardian and Public Ledger, Morning Advertiser, Mornштп Chronicle, Morning Herald и Morning Post; вечерние: Albion and Star, Courier, Globe and Traveller, Sun, True Sun и Standard. Однажды и неделю выходят: Atlas, Age, Bell's Messenger, Bell's New Weekly Messenger, Bell's Life in London, Dispatch, New Dispatch, Englishman, Examiner, John Bull, News, Observer, Satirist, Spectator, Sunday Times и Weekly True Sun. — Каждый из этих журналов имеет свой особый характер, своих особых читателей. Некоторые переменяют свой образ мыслей по расчету и обстоятельствам. Такую славу приобрел журнал the Times. Один писатель, видя, что приверженцы разных партий питают ум и воображение свое только тем, что им отпускается корифеями их мнений, вовсе не обращают внимания на мнения своих противников, не знают даже, что они говорят, предлагал заставлять издателей печатать в своих газетах мнения и возражения противной стороны подле собственных. Трудненько!

Хотите ли знать механизм издания и продажи английских газет? Сообщу его, по благосклонности одного моего путеводителя по Лондону, не англичанина, и потому менее пристрастного и одностороннего в своих суждениях: он сообщил мне и некоторые из прежних замечаний.

Литератор или иной кто, желающий предпринять издание нового журнала, начинает с того, что представляет в штемпельную контору (stamp-office), объявление с означением имени и жительства типографщика, хозяина и редактора нового журнала, числа акций и заглавия издания. Смотря по объему и важности газеты, хозяин ее вносит залог в 300 или 400 ф. ст. (7,500 или 10,000 р.) в обеспечение денежных вещей, которым бы мог со временем подвергнуться за нарушение законов о тиснении. По исполнении этих форм можно выдавать журнал, но с обязанностию вносить в штемпельную контору по экземпляру каждого нумера в течение шести дней по его отпечатании. Плата за штемпель каждого листа газеты, без прибавления, составляет четыре пенса (40 коп.), с прибавлением, шесть пенсов (60 коп.); лист бумаги стоит полпенни; следственно с каждого листа, продающегося по шести пенсов, остается на покрытие издержек редакции и печатания, не более полутора пенни (15 коп.)! Сумма эта была бы недостаточна, если бы в газетах не печаталось частных объявлений: они ежедневно занимают около трех четвертей листа в каждой газете и доставляют значительный доход. И с них платят пошлину в казну, по l½ шиллинга (180 к.) за каждое!

Каждый нумер газеты, как сказано выше, продается из конторы по шести пенсов, но публика платит по семи. И так ежедневный журнал, состоящий из трехсот нумеров (по праздникам и воскресным дням они не выходят), стоит в год слишком двести рублей. При такой дороговизне немногие подписываются на все годовое издание, как у нас, в России, в Германии и во Франции. Публика не имеет дела с хозяином или издателем журналов, а получает их от продавцов новостей (newsmen), которые ежедневно, смотря по обстоятельствам, покупают у издателя известное число экземплярои, по шести пенсов. Разнощики берут у этих продавцов листки разных журналов, и распространяют их в городе, на гульбищах, при отправлении дилижансов и т.п., по осьми и по девяти пенсов. Сверх того, каждый продавец новостей содержит некоторое число мальчиков, которые разносят листы журналов и по домам, для прочтения до отхода почты. Тогда журнал, прочитанный несколькими лицами, отправляется к провинциальному подписчику или книгопродавцу, который, в свою очередь, дает его на прочтение своим особым подписчикам, и отправляет в колонии и поместья так, что журнал проходит иногда чрез двадцать рук, прежде нежели достанется тому, кто на него подписался. За экземпляр затерянный, измаранный, платят безотговорочно по семи пенсов. Почта пересылает газеты безденежно во все концы Соединенного Королевства.

Несмотря на чрезвычайные налоги и издержки, сопряженные с изданием журналов в Англии, главные издатели их, называемые директорами, получают значительную прибыль, когда только успеют заслужить благосклонность публики. Капитал газеты the Times состоит из двадцати четырех акций, которые за несколько лет пред сим стоили тысячу ф. cт. (25,000 р.) каждая, а ныне, благодаря пристрастию публики к этой газете, мало-помалу возросли до цены 12,000 ф. ст. (300,000 р.); НО этот необыкновенный и единственный в своем роде успех не может служить мерилом для других. Рассчитано, что казна получает пошлины с печатаемых в журналах объявлений, по 300 т. ф. я (7,500,000 р.) в год. Вообще англичане платят за удовольствие читать газеты в год всего до миллиона ф. ст., или 25-ти миллионов рублей!

В Англии нет предварительной цензуры: издатель или сочинитель книги, памфлета или журнальной статьи подвергается наказанию, если, по следствию и суду, доказано будет, что в них содержатся злонамеренные оскорбления правительства или частного лица. Наказания состоят в тюремном заключении или в уплате денежной пени. За оскорбление прав королевских полагается наказание, как за государственную измену. Должно впрочем сказать, что правительство прибегает к наказанию писателей и редакторов журналов только в крайних случаях. Навык, давность, общее мнение составили в Aнглии уложение, свято чтимое. Английские писатели умеют облекать смой смелые и резкие суждения в известную принятую форму и не смеют нарушать приличий, чтимых и наблюдаемых в свете. Так, например, общее мнение немедленно заклеймит печатью отвержения любого, кто дерзнет посягнуть на святыню религии. Разумеется, что корыстолюбие не уважает сих пределов: есть люди, которые, пользуясь свободою тиснения, пускают в свет гнусности, лжи, клеветы и т.п., но их преследует общее презрение. Журналы, наполняемые соблазнительными анекдотами, находят читателей только в кухнях, передних и конюшнях.

Наконец отправились мы в книжную лавку Лонгмана и комп., в Сити, в узкой, темной улице Paternoster-Row. Один путешественник пишет: «Если исключить рассматривание старинных редких книг и рукописей, или новых великолепных и красивых изданий, то все удовольствие при посещении большой библиотеки состоит в восклицании: Ах, как много книг! Это же самое случается и в книжной лавке, с тою разницею, что здесь должно оставить несколько десятков рублей за книги, в которых не имеешь большой надобности.» Ног прозаическая сторона библиомании: но сколько в ней и поэтического! Вы не поймете этого, читатели обыкновенные, читатели механические, литературные обжоры, которым давай книгу за книгою. Вы лишаетесь большого наслаждения, глядя на книгу, как на мертвое вещество, на связку переваренного тряпья, испещренного черными пятнышками!

... Воротимся в лондонскую книжную лавку. Порядок, устройство, благочиние в ней удивительные. Она состоит из нескольких комнат, в которых помещаются книги, по предметам: в каждой комнате по нескольку прикащиков. В верхнем ярусе лежат книги в листах, обернутые и связанные так чисто и мило, как атлас и бархат в модных магазинах. Хозяева лавки сидят в отдельной конторе, и принимают там своих клиентов. И здесь бесталанные, полуграмотные люди, пробившие себе тропу сметливостью, терпением, бесстрастием и своекорыстием, судят талант, ум, душу людей первых в нации! Пред это судилище бумагопродавцев предстают бессмертные гении, и просят средств для прокормления своего смертного тела. Не внутреннее достоинство книги развязывает кошель богатого книгопродавца, а мода, молва публики, иногда обманутой подкупленными голосами, связи, случайности. Книгопродавец заплатил Вальтер-Скотту за лучший роман его (Wawerley) сорок фунтов! Впрочем пусть книгопродавцы наживаются: они купцы, и это их ремесло. А вот что дурно: многие из них хотят судить о произведениях литературы, пишут и сами! У нас, в России, к счастию, последнего не скоро дождемся.

Сообщаю суждение одного умного человека о нынешней английской литературе. По смерти Лорда Байрона и Вальтер-Скотта, Поэзия сохранила малое число представителей: это Томас Мур, Вордсворд и Теннисон. Бульвер, Мориер, Годвин, Беним, капитан Мариет, мисс Эджеворт и некоторые другие пишут романы, отличающиеся наблюдательностью и слогом; но нельзя сказать, чтоб общий вкус к легкому чтению содействовал успехам здравой и основательной литературы. Она ищет писателей степенных, терпеливых, добросовестных; стоит многих трудов и изысканий и приносит мало прибыли; требуя читателей ученых и глубокомысленных, находит мало покупщиков. Господствующий ныне дух промышленности отвратил людей гениальных и даровитых от истинного их назначения, и сделал из них скорописцев, небрегущих о пользе своих читателей и о собственной славе. Роман, сочиненный известным писателем, вскоре находит издателя, который платит за него от десяти до пятнадцати тысяч рублей. Небольшие сочинения находят место в повременных обозрениях. И так истинная литература в Англии падает, а вестники, магазины, обозрения размножаются, принимая d сотрудники писателей, более и более поверхностных. Однако должно сказать, что и первостепенные писатели, глубокомысленные ученые и государственные люди, как например Брум, Пиль и т.п., составляют статьи для Edinburgh Review, Quarterly Review и т.п. К сожалению, они редко подписывают свои сочинения: поставив свое имя под статьею, автор ручается за нее своею честью и литературной славою.

Впрочем не должно думать, чтобы ремесло писателя в гордой, богатой, смышленой Англии было в числе почетных. Вот что говорит об этом Бульвер в книге своей: Об Англичанах: «Почтение, оказываемое у нас богатству, не позволяет нам уважать дарования по их достоинству. Литераторы не пользуются у нас ни малейшим вниманием, как литераторы. Они не участвуют в большой лоттерее почестей и богатства. Мы хорошо платим только шарлатанам, певцам и музыкантам, которые нас забавляют, а наставники наши стоят в заднем ряду. «Я здесь ничто», - говорил мне один англичанин, знаменитый своею ученостью, - «и должен выехать из отечества, чтоб сохранять уважение к самому себе.» Английские писатели, не занимая почетного места в обществе, но в то же время по натуре своей жаждая славы, попадают обыкновенно в один из следующих трех разрядов. Писатели первого разряда ищут местечка в модном свете, тщеславятся знакомством и связями с знатными. Вторые, недоверчивые и мнительные, полагают, что их не довольно уважают, и от этой боязни становятся несносно тщеславными. В третьем разряде находим людей, которые с презрением удаляются от общества, и не стараются блистать своими дарованиями в пользу света, который они ненавидят. У нас литераторы очень часто бывают принуждены тщеславиться чем-нибудь кроме своего таланта, как то: богатством, связями, породою, и поступают так для избежания оскорбительных суждений света. Байрон никогда не подумал бы украсить балдахин своей кровати баронскою короною, если б не писал стихов, и щекотливый Вальполь никогда не оказывал бы мнимого презрения к собственному своему авторскому дарованию, если б не знал, что и некоторых кругах считают неприличным человеку его породы и звания заниматься трудами литературными. Один профессор химии, прославляя труды Бойля, заключил похвальное свое слово следующими словами: «Он был великий человек, превеликий человек; он был отец химии, и брат графа Корка!» Вам кажется смешным это простодушие профессора? Но он не напрасно так выражался: в числе его слушателей большая часть ставила братство с графом Корком выше создания химии. Профессор был только эхом общего мнения!»