Сегодня 17 ноября 2017
Сегодня нет годовщин событий
Новости сайта
Главная
Форум
Хронология
Викторианцы
Статьи
Почтовые карточки
Синематограф
Картинная галерея
Научная библиотека
Художественная библиотека

Статьи о викторианстве

     
 

Коронация Виктории

После беспокойной и тревожной ночи в Букингемском дворце, в течение которой королеву не оставляло ощущение, что должно произойти нечто ужасное, в четыре часа утра ее разбудили громкие выстрелы в парке и не менее громкие крики людей. После она уже не смогла уснуть из-за невероятного шума толпы, громких звуков оркестра... Был четверг 28 июня 1838 г. — дата ее торжественной коронации в Вестминстерском аббатстве. За день до этого в Лондон стали съезжаться люди со всех концов страны, их оказалось настолько много, что создавалось впечатление, будто ими заполнены все улицы, площади и парки города. Известный биограф Мэри Фрэмптон говорила своей матери, что «на всех улицах образовались пробки... сотням людей не удавалось пробиться... тщетно пытались проникнуть в город по железной дороге... не могли проехать даже дорогие кареты, причем и за деньги, многие извозчики брали с иностранцев от восьми до двенадцати фунтов стерлингов».

«Грохот, крики, толпы народа, шум невероятный, — подтвердил Чарлз Гревилл. — Всадники, пешеходы, скрип карет, столпотворение на дорогах, толчея на улицах, все тротуары заполнены деревянными подставками для зрителей, удары молотков и стук топоров, падающие фрагменты досок и брусков, которые могут в любую минуту покалечить столпившихся вокруг зевак... Весь город превратился в огромную толпу беснующихся людей, которые таращат глаза, свистят и громко орут на всех и на все. Парк преобразился и стал похож на огромный лагерь из сотен палаток и тентов, над которыми развевались сотни флагов, а дороги были по-прежнему до предела забиты прибывающими гостями столицы».

Гревилл нашел все эти шумные приготовления слишком утомительными и обременительными, но все же не мог не признать, что сам процесс коронации королевы принес множеству людей немало пользы. К примеру, все представления городских театров и других увеселительных заведений были в тот вечер совершенно бесплатными и пользовались огромной популярностью. Казалось, что развлекать людей и пробуждать их интерес к происходящему было главной целью организаторов торжества.

Оказавшись неготовым потратить на проведение коронации столь же крупную сумму денег, которые в свое время были щедро потрачены на коронацию короля Георга IV (243 тысячи фунтов), парламент все же пришел к выводу, что коронация королевы Виктории должна быть не менее грандиозной и пышной, и выделил на эти цели 70 тысяч фунтов. Тем более что это почти на 20 тысяч больше, чем было затрачено парламентом на коронацию Вильгельма IV. Немало внимания при этом уделялось пышным одеяниям восьми юных и незамужних девушек, которые должны были сопровождать королеву во время торжественной церемонии, а также трем роскошным платьям самой королевы Виктории. Кроме того, много денег ушло на пошив дорогой одежды для всех остальных участников церемонии коронации в Вестминстерском аббатстве: стражников Тауэра и йоменской гвардии. Немало хлопот и денег потребовала подготовка короны. Решили использовать корону Георга IV, однако ее нужно было модифицировать и приспособить для королевы Виктории, голова которой, естественно, оказалась намного меньше, чем голова короля Георга. Кроме того, корону требовалось украсить большим количеством бриллиантов, жемчужин, рубинов, изумрудов и сапфиров.

«Это был прекрасный день», — записала в своем дневнике королева, находившаяся на ногах с семи часов утра. Она вспомнила долгую поездку в Вестминстерское аббатство на государственной карете, запряженной восемью лучшими лошадями, а также переполненные улицы города, отгороженные бесконечными рядами полицейских и солдат. Ее карета медленно продвигалась вверх по Конститюшн-Хилл, проехала мимо Гайд-парка, затем спустилась вниз до площади Пиккадилли, Сент-Джеймса и Пэлл-Мэлла, миновала Трафальгарскую площадь и направилась к Уайтхоллу. И все это время с ней рядом находились герцогиня Сазерленд, ведающая гардеробом королевы, и граф Албемарл, главный конюший.

«Толпы народа превзошли все мои ожидания, — продолжала вспоминать королева. — Ничего подобного я раньше не видела. Людей было намного больше, чем в тот день, когда я посетила Сити. Их насчитывалось миллионы и миллионы, и все они являлись моими лояльными подданными, которые пришли сюда, чтобы своими глазами увидеть торжественную процессию. Доброе расположение и веселый вид собравшихся — выше всяческих похвал, и я действительно не нахожу слов, чтобы выразить все свое восхищение ими и гордость за то, что являюсь королевой такой великой нации. Порой я даже тревожилась за их судьбу и опасалась, что многие из них будут раздавлены огромными толпами народа».

Все это время королева продолжала мило улыбаться и приветливо помахивала рукой в сторону восторженно встречающих ее подданных.

Предводимая йоменской гвардией, йоменскими копейщиками, королевскими охотниками и лесничими, сопровождаемая красочно одетой йоменской кавалерией, государственная карета приблизилась к воротам Вестминстерского аббатства, где ее встретили громовыми раскатами восторженных приветствий. А внутри аббатства радостно настроенная толпа приветствовала не только королеву, но и других государственных деятелей страны — премьер-министра лорда Мельбурна, герцога Веллингтона и маршала Сульта, главного противника Веллингтона во время Испанской войны за независимость 1808—1814 гг.

«Сульта приветствовали так бурно, — заметил по этому поводу известный купец Томас Райкс, — что он был совершенно потрясен таким вниманием публики и заявил вскоре после торжества: «C'est le plus beau jour de ma vie». Это говорит об искренней вере англичан в то, что я всегда сражался с ними честно». Уже находясь на территории аббатства, он схватил за руку сопровождавшего его адъютанта и дрожащим от волнения голосом воскликнул: «Это действительно великий народ!»

Что же касается герцога Веллингтона, то он, как и предполагалось, оказался равнодушен к тому, как его принимали. Как отмечала его лучший друг леди Солсбери, герцог внимал всему этому «шуму и аплодисментам» с невозмутимым равнодушием и не выказывал абсолютно никакого восторга. Он как будто говорил всем своим видом, что «это не для меня, это для королевы». При этом действительно полагал, что королева заслужила все эти аплодисменты и восторженные возгласы. Она вела себя с неописуемым достоинством, редким шармом и поразительным изяществом, причем в наибольшей степени в тот самый момент, когда совершенно древний и величественный лорд Ролл приблизился к ней с заверениями верности и преданности. «Мне даже плохо стало от такого события, — вспоминала позже писательница Гарриет Мартино. — Большой и грузный старик нетвердой походкой подошел к королеве. Поддерживаемый двумя пэрами, он стал подниматься по ступенькам, но, потеряв вдруг равновесие, упал и покатился по ступенькам вниз, запутавшись в своем рыцарском одеянии. Его тут же подняли на ноги, и он снова попытался подняться наверх, но снова не удержался. И все это происходило под восторженные вопли подбадривающей его толпы». «Могу ли я облегчить усилия этого уважаемого человека?» — спросила королева у придворных и, не получив от них вразумительного ответа, встала и протянула ему руку, помогая подняться на ноги и наконец-то преодолеть эти дурацкие ступеньки. А по всему Вестминстерскому аббатству тут же разнеслись громкие возгласы одобрения и восхищения великодушным поступком юной королевы.

С мнением герцога Веллингтона относительно поведения королевы согласились многие из присутствующих на церемонии коронации. Все обратили внимание, как она напряглась, затаила дыхание и побледнела, увидев в аббатстве высший цвет британского общества, представители которого так искренно приветствовали ее бурными аплодисментами и одобрительными возгласами. Как заметила одна из сопровождавших ее придворных дам, леди Вильгельмина Стэнхоуп, «когда Виктория приблизились к трону, краска залила ее пухлые щеки, а потом быстро окрасила лоб и даже шею, а дыхание стало быстрым и прерывистым». Однако нашлись и такие, кто с нескрываемым неодобрением отнесся к ее улыбке, которую она адресовала баронессе Лецен, когда величественно уселась на трон. Но большинство наблюдателей все же увидели в ней неподражаемый образец истинно аристократического достоинства и самообладания, которые она продемонстрировала, когда добродушно встретила мальчиков Вестминстерской школы, по давней традиции громко скандировавших на латыни привычные приветствия монарху. С не меньшим достоинством отнеслась она и к многочисленным выкрикам со всех сторон «Боже, храни королеву Викторию!» и с гордостью выслушала архиепископа Кентерберийского, который напомнил, что она «должна править народом Соединенного Королевства... в соответствии с парламентскими статутами... поддерживать закон и справедливость в милосердии... хранить верность Господу Богу и протестантской религии, установленной законом». «Все это, — твердо пообещала она архиепископу Кентерберийскому чистым и ясным голосом, — я буду неукоснительно соблюдать».

А потом наступил самый торжественный момент, когда юная королева, окруженная ослепительным блеском золота и бриллиантов, великолепием праздничных нарядов английских аристократов, яркими мундирами зарубежных послов и сотнями любопытных лиц, которые взирали на нее с высоты специально сооруженных для этой цели деревянных подмостков, грациозно села в кресло святого Эдуарда, а четыре рыцаря распростерли над ее головой золотое покрывало. В следующую минуту архиепископ Кентерберийский совершил обряд помазания священным елеем, «как были помазаны в свое время многие короли, священники и пророки».

Королева хранила благородное спокойствие даже тогда, когда на ее голову надели сияющую корону, и все присутствующие также надели свои головные уборы. В этот момент послышались громкие и ритмичные удары барабанов и торжественные звуки медных труб, вслед за которыми прозвучали отдаленные залпы праздничного салюта, доносившиеся от стен древнего Тауэра. Она действительно была на редкость спокойной, хотя зачастую просто не знала, что делать и как вести себя в следующую минуту. По словам Чарлза Гревилла, королева казалась присутствующим даже более спокойной и уравновешенной, чем многие священники, которые «допускали множество оплошностей и, по всей видимости, просто не удосужились как следует отрепетировать процедуру коронации». Более того, она производила впечатление гораздо более спокойной, чем лорд Мельбурн, который, по ее словам, «проявлял беспокойство и даже слегка нервничал», когда на ее голову надевали корону, а опустившись перед ней на колени, чтобы поцеловать руку, не смог сдержать слез, потому что Виктория «крепко сжала его руку».

Заместитель премьер-министра лорд Джон Тинн, исполнявший обязанности настоятеля Вестминстерского аббатства, признал позже, что «во время церемонии нередко возникали процедурные затруднения и недоразумения, и королева просто не знала, что ей делать дальше». В какой-то момент она повернулась к Джону Тинну, который, как ей показалось, знает об этом больше, чем кто бы то ни было. «Умоляю, — прошептала она, — скажите, что мне делать дальше, а то здесь никто ничего не знает!» Конечно, Эдуард Молтби, ученый, «замечательно неловкий» епископ Дархэма, который играл важную роль в церемонии, «никогда не мог сказать, — жаловалась она, — что должно происходить». В какой-то момент он потерял свое место в молитвеннике и начал литанию слишком рано.

После возложения короны и небольшой паузы, вызванной торжественными поздравлениями и пожеланиями счастья и процветания, к королеве, когда наступило время, приблизился архиепископ Кентерберийский и попытался надеть кольцо на ее безымянный палец. Королева прошептала ему, что на этот палец оно, вероятно, не налезет, но архиепископ продолжал настойчиво продвигать его, и в конце концов это удалось. После завершения церемонии королева Виктория с огромным трудом сняла кольцо, для чего ей пришлось в течение получаса держать палец в ледяной воде. А когда вручили слишком тяжелую державу — важнейшую королевскую регалию, — она невозмутимо спросила, что ей с ней делать. Она получила ответ, что ее нужно просто нести на руке, но потом вдруг выяснилось, что державу вручили слишком рано. К этому времени архиепископ Кентерберийский совершенно запутался в тонкостях этой сложной процедуры, замялся от смущения и ушел прочь. Королеву тут же направили в церковь Святого Эдуарда, а потом неожиданно отозвали обратно, так как выяснилось, что Джордж Генри Ло, брат лорда Элленборского, епископ Бата и Уэльса, случайно перевернул две страницы молитвенника и тем самым невольно нарушил последовательность церковной службы.

Так же бестолково вели себя не только священники, но и пэры, а также придворные королевы. Так, например, одна из придворных дам, которая заведовала гардеробом, герцогиня Сазерленд, свидетельствовала, что пэры обеспечили Виктории головную боль, поскольку чуть было не сбивали корону с ее головы, вместо того чтобы слегка прикасаться к ней во время принесения клятвы на верность. Поэтому королеве пришлось внимательно следить за происходящим и всегда быть готовой ко всяким неожиданностям - и, прежде всего, постоянно поправлять корону, чтобы ее случайно не сбили неловкие придворные. Что же касается тех, кто по ритуалу должен был нести за нею шлейф от длинного платья, то и те не отличались ловкостью и умением. Они несли его неровно, часто не попадая в ногу с королевой, а уж о грациозности и достоинстве и говорить не приходилось. Шлейф королевского платья, как казалось, был не меньше Вестминстерского аббатства. При этом две придворные дамы из числа сопровождающих королеву все время болтали во время церемонии, как будто находились не на коронации, а на каком-то заурядном балу. А когда казначей королевы лорд Суррей стал разбрасывать повсюду коронационные медали, все с такой энергией бросились собирать их, что сотворили в аббатстве невообразимую давку, причем наибольшую прыть демонстрировали как раз великосветские дамы!

В конце концов Бенджамин Дизраэли, недавно избранный депутатом парламента, заметил своей сестре, что подобная процедура требует тщательной подготовки и многократных репетиций. «Мельбурн чувствовал себя не очень хорошо и уже успел успокоиться изрядным количеством бренди. При этом он выглядел неловко в непривычной рыцарской одежде, постоянно путался в длинном балахоне, а большой государственный меч держал так, как будто был мясником... Герцогиня Сазерленд вела себя крайне неуверенно и постоянно натыкалась на других людей. Лорд Линдхерст (бывший и будущий лорд-канцлер) совершил еще большую глупость, когда не успел отойти от королевы на приличествующее расстояние. После окончания церемонии я увидел лорда Варда, который поглощал шампанское прямо из оловянного ведра, его корона пэра сбилась набекрень и готова была свалиться, а одежда была в таком состоянии, что даже на улицу неприлично было выйти». Следует сказать, что Мельбурн и Вард были далеко не единственными, кто нарушал традиционные правила ношения одежды пэров. На самом деле только они вдвоем и знали, как по-настоящему ее носить. Если бы Бенджамин Дизраэли удосужился наведаться в церковь Святого Эдуарда, вернее, в небольшое темное место позади алтаря, как описывала его сама королева, то он увидел бы там такое, что, по словам Мельбурна, вообще не свойственно ни церкви, ни чему-либо другому. То, что называлось алтарем, было заставлено сандвичами, бутылками вина и т. д.

Прошло не менее пяти часов, прежде чем церемония коронации подошла к своему логическому завершению. Королева Виктория стойко выдержала эту утомительную процедуру и вполне заслужила похвалу со стороны лорда Мельбурна: «Вы вели себя превосходно во всех отношениях и с хорошим вкусом. Этому невозможно так просто научиться. Это определяется личностью самого человека». Королева не выглядела уставшей. В течение часа она переоделась в красивое пурпурное платье, а в половине пятого снова появилась перед ликующей толпой подданных, гордо шествуя со скипетром, с чрезвычайно тяжелой для нее державой и с ослепительно сияющей королевской короной на голове. Люди громко приветствовали ее на всем пути вплоть до Букингемского дворца, где она опрометью бросилась наверх, чтобы помыть своего любимого спаниеля Дэша. После ужина Виктория решила навестить мать и направилась в ее комнату, но так и не смогла поговорить с ней по душам. Еще во время коронации она заметила, что мать разрыдалась, когда ее маленькая дочь с такой гордостью принимала все принадлежавшие ей королевские регалии. Вместо задушевной беседы с матерью Виктория отправилась на балкон, откуда долго наблюдала за фейерверком в Гайд-парке. Она оставалась на балконе до полуночи и только после этого согласилась с тем, что изрядно устала. «Вы слишком впечатлительны, — сочувственно заметил лорд Мельбурн. — Боюсь, что на самом деле вы больше устали, чем вам это представляется». А она в тот момент подумала, что «навсегда запомнит этот день, поскольку именно тогда испытала наивысшее чувство удовлетворения».