Сегодня 24 сентября 2017
Сегодня нет годовщин событий
Новости сайта
Главная
Форум
Хронология
Викторианцы
Статьи
Почтовые карточки
Синематограф
Картинная галерея
Научная библиотека
Художественная библиотека

Люди викторианской Англии

     
 

Генри Ирвинг

Henry Irving

КОНИ И ЛЬВЫ

Джон Генри Бродриб родился 6 февраля 1838 года в поселке Кейнтон Мэндевилл — Богом забытом месте в семи милях от знаменитого аббатства Гластонбери. Несколько десятков домов из серого камня, садовые ограды из огромных каменных глыб — в окрестностях Кейнтона находятся каменоломни. Около пятисот жителей. Спокойное, размеренное существование. Через много лет Генри приедет взглянуть на отчий дом и не узнает его. Память сохранит только старые каменоломни да крики цесарок, в сумерках сидящих на призрачных вязах.

Промышленный прогресс стремительно менял лицо Англии. Росли города, хозяйство мелких фермеров приходило в упадок. Одним из тех, кому пришлось расстаться со своей фермой, был отец Генри, Сэмюэл Бродриб. Этому высокому, дородному мужчине не везло. Он попробовал открыть лавку в Кейнтоне, но и тут едва сводил концы с концами. И вот, как тысячи других семей, Бродрибы решили попытать счастья в большом городе. Когда сыну исполнилось четыре года, они переехали в Бристоль.

Здесь в жизнь маленького Генри вошло первое яркое впечатление: однажды утром он увидел, как по улице с шумом и блеском едет, правя сразу тремя шестерками лошадей, знаменитый укротитель львов Ван Эмбург... Пройдут годы, и прославленный актер и режиссер Генри Ирвинг скажет с улыбкой, что именно в этот момент впервые зажглась в нем искра честолюбия и что до сих пор кони и львы кажутся ему символом зрелищной стороны драмы — ее пышности и великолепия.

В Бристоле Бродрибам пришлось совсем туго. Англия надолго запомнила "голодные сороковые". Несколько неурожаев подряд и хлебные законы, поддерживающие высокие цены на хлеб, заставили голодать миллионы людей. Тогда-то мать и отвезла Генри к одной из своих пяти сестер, миссис Пенберти, в родной Корнуол. В горняцком поселке Холстаун, в семье тетки, Генри провел шесть лет. Суровая красота этого уголка Корнуола, легенды и поверья, связанные с каждой скалой, холмом, колодцем, море, с особой силой манившее Генри,— все это не могло не повлиять на формирующийся характер мальчика. Сказки оживали и становились реальностью. Особенно в праздники, когда ряженые в фантастических масках ходили по домам. Народные поверья крепко переплетались с историями из Священного Писания, которое в доме мистера и миссис Пенберти читали каждый день.

Исаак Пенберти, начальник шахты, был человеком огромной физической силы, гигантского роста, широкоплечий, бородатый, с бешеным темпераментом и железной волей. И на шахте, и дома ему беспрекословно подчинялись, его уважали и любили. Когда он умер, на похороны собралось более двух тысяч горняков; многие пришли издалека. Под стать ему была и тетушка Пенберти. Фотография, сделанная много лет спустя, запечатлела худощавую старуху в глухом темном платье и белом чепце. Она держится очень прямо, тонкие губы сжаты, суров пронизывающий взгляд. Властное лицо спокойно и величаво. Тетушка была строга, религиозна, воспитывала детей в страхе Божьем и отнюдь не попустительствовала детским шалостям и проказам. Но аскетизм повседневной жизни скрашивала ее глубокая и нежная привязанность к мужу и детям. Мистер и миссис Пенберти никогда не ссорились: она знала, как совладать с его вулканической натурой. Однажды днем, когда тетушки не было дома, Пенберти вернулся с шахты, чем-то сильно раздраженный. Он кинулся в кухню и стал крушить все, что попадалось под руку: столы, стулья, посуду. Дети в страхе попрятались. А он, отведя душу, ушел на работу. Вечером тетушка встретила его как ни в чем не бывало. Он заглянул в открытую дверь кухни - и разразился оглушительным хохотом: обломки мебели — разбитые стулья, ножки стола, дверца буфета, остатки старого табурета — все это украшало стены на манер картин или охотничьих трофеев. Тетушка тоже смеялась от души.

Книг в доме дяди было мало. Генри запомнились только три: Библия, сборник старых баллад и великий роман о рыцаре Печального Образа — «Дон Кихот».

Прошло шесть лет. Бродрибы обосновались в Лондоне и поселились на четвертом этаже обыкновенного доходного дома в Чипсайде, на берегу Темзы. Это было не ахти какое жилье, но несмотря на бедность, Бодрибыхотели когда-нибудь увидеть сына преуспевающим джентльменом. Его отдали в коммерческую школу в Сити. Директор с почти шекспировским именем Пинчес очень гордился тем, что у него учат не только арифметике и прочим полезным вещам, но и декламации. Декламацию он преподавал сам. В последний день перед каникулами ученики могли продемонстрировать друг перед другом свое искусство. К ужасу учителя, Генри выбрал для первого выступления стихотворение шотландского поэта Белла «Дядя» — леденящую душу историю ревности, убийства и безумия, в духе старинных преданий и баллад. Впоследствии «Дядя» займет почетное место в репертуаре знаменитого актера, но в тот раз Генри предложили прочесть что-нибудь более подходящее.

Учился Генри недолго, всего два года, и с 13 лет стал зарабатывать на хлеб. Он целый год прослужил в строгой юридической конторе в Чипсайде, потом перешел в несколько более либеральную торговую компанию. Перед ним открывалась перспектива поехать в Индию и со временем, может быть, достигнуть блестящего положения в коммерческом мире. Но мысли юного клерка были далеки от коммерции. В Лондоне Генри впервые в жизни попал в театр.

Сэмюэль Фелпс

До 1843 года только два столичных театра имели право ставить классические пьесы: Ковент-Гарден и Друри-Лейн. В остальных шли музыкальные и цирковые представления, фарсы, бурлески, пантомимы. Как только монополия была отменена, талантливый и культурный актер Сэмюэл Фелпс взял в свои руки старинный театр Сэдлерс Уэллс. Долгие годы туда ходила самая необразованная и разнузданная публика. И вот для этой публики, надеясь воспитать ее, и возвысить до понимания поэзии, Фелпс решил ставить Шекспира. О том, что творилось в зале на первых спектаклях, вспоминал Диккенс: «Это был настоящий медвежий садок, оглашаемый бранью, проклятьями, кошачьими воплями, визгом, криками, богохульствами, непристойностями... То и дело в зале вспыхивали драки».

Фелис начал с того, что навел порядок в зале. Нарушителей тишины теперь немедленно выставляли за дверь. Первое время, бывало, Фелпс, прервав спектакль, поднимался на галерку унять не в меру разбушевавшихся зрителей.

Спектакли Фелпса оформлялись скромно, но с соблюдением исторической точности. В главных ролях неизменно выступал он сам. Большинство «первых трагиков» играли тогда Шекспира, демонстрируя бешеный темперамент и звучный голос. По образному выражению одного английского критика, «они криком прогнали Шекспира вон со сцены». Фелпс держался спокойно, говорил четко и размеренно. Он старался не перекричать публику, а заставить ее слушать. Ему это удалось. В начале 50-х годов на спектаклях Сэдлерс Уэллс царила благоговейная тишина.

Вот там-то, сидя на галерке, Генри Бродриб испытал свое первое театральное впечатление. Шел «Гамлет». И пьеса, и игра Фелпса, и обстановка театра поразили Генри. С тех пор он уже не мог излечиться от непреодолимой тяги к сцене — от «сценической лихорадки», как говорят англичане.

Скоро, потихоньку от родителей, Генри отправился в театр один. Он пробрался па галерку театра Адельфи, знаменитого насыщенными программами из мелодрам и фарсов. Как завороженный смотрел он мелодраму «Преследуемый», пантомиму «Заколдованный остров» и фарс «Рубака и Вояка». Представление длилось без малого шесть часов, но Генри был готов смотреть еще и еще.

Чарльз Кин
1860 г.

Потом последовали новые театральные впечатления. Со скромными спектаклями Фелпса соперничали пышные шекспировские зрелища Театра Принцессы. Их создателем был Чарлз Кин, сын великого романтического актера Эдмунда Кина. Несмотря на все их различия, у Фелпса и Кина имелась одна общая черта: они были не дельцами от театра, а энтузиастами, чья цель — не деньги, а искусство. Поэтому в начале следующего десятилетия они оба простились со своими театрами из-за финансовых затруднений. Но им удалось на некоторое время возродить интерес лондонской публики к классической драме.

Косвенным следствием этого интереса можно считать то, что в Лондоне как грибы после дождя стали возникать декламационные классы. Городским Декламационным классом, куда поступил пятнадцатилетний клерк Генри Бродриб, руководил Генри Томас. Его система была проста. Каждый ученик выбирал произведение по собственному вкусу и читал товарищам, а они, во главе с Томасом, подвергали его исполнение дотошной критике.

Когда городской Декламационный класс переехал в помещение, более или менее приспособленное для спектаклей, ученики мистера Томаса стали разыгрывать отрывки и даже целые пьесы, правда, совсем непритязательные. На отданной под сцену части зала вместо кулис стояли две трехстворчатые ширмы с дверью в центре каждой. В глубине имелся еще один выход, закрытый драпировкой. При помощи нескольких стульев, стола и вазы с цветами создавалась вполне пристойная гостиная, где обычно и происходило действие.

Юный Генри Бродриб с величайшей серьезностью относился к занятиям. И вот он впервые познал сладость благожелательного отзыва прессы: «М-р Бродриб — Абсолют и м-р Дайэлл — сэр Энтони играли с очень разумным тактом и с великой верой в своего учителя м-ра Томаса». (Речь идет об отрывке из комедии Шеридана «Соперники».)

Однажды городской Декламационный класс снял театр Сохо, за определенную плату охотно предоставлявший сцену любителям. Исполнители разных ролей платили по-разному, в зависимости от добродетелей персонажа: две гинеи за Яго, три — за Ромео. Роль в старой комедии Телбина «Медовый месяц» стоила Генри три гинеи. Наконец-то он появился на настоящей сцене, у настоящей рампы, среди настоящих декораций и в настоящем театральном костюме. Костюм был великолепен: красная плисовая рубашка, белые штаны, высокая черная шляпа, украшенная двумя белыми перьями, черные туфли с голубыми розетками! Раза два он заблудился среди декораций, потерял кинжал... И все-таки заслужил похвалы приятелей — нескольких молодых клерков, сидевших в зале.

Из более чем скудных средств, на которые существовали Генри с матерью, выкраивались деньги на покупку книг и на театры. Прежде чем отправиться на очередной шекспировский спектакль, Генри внимательно читал пьесу. Он придумывал целые постановки и сравнивал их с тем, что происходило в театре. Примерно тогда же Генри познакомился с актером труппы Фелпса — Уильямом Хоскинсом. Способности и усердие подростка произвели на Хоскинса такое впечатление, что он решил с ним заниматься. Генри должен был приходить на службу в начале десятого. Хоскинс назначил занятия на восемь утра. Каждый день, в немыслимо ранний для актера час, он принимал в своем доме многообещающего ученика. По вечерам Генри ходил в танцкласс и в школу фехтования. Так готовиться к профессиональной сцене мог только человек, одержимый призванием.

Довольный успехами своего подопечного, Хоскинс представил его самому Фелпсу. Генри уже исполнилось 18 лет. Он читал «монолог Отелло перед Сенатом». Трагик одобрительно улыбался. Затем последовало неожиданное: «Молодой человек, не связывайтесь со сценой. Это плохая профессия» - «Странно,— выпалил Генри,— странно, что такой совет исходит именно от вас. Думаю, что все-таки рискну и пойду на сцену». Упорство юноши, видимо, понравилось Фелпсу; во всяком случае, он предложил ему ангажемент со следующего сезона. Генри пробормотал слова благодарности, но предложения почему-то не принял. А через несколько дней к миссис Бродриб явился Хоскинс с просьбой отпустить сына с ним в Австралию. Она категорически отказалась. Уехать против воли матери Генри не решился. Тогда на прощанье Хоскинс дал ему рекомендательное письмо к Э. Д. Дэвнсу, известному провинциальному антрепренеру, который как раз собирался открыть в Сандерленде новый театр под названием Лицеум.

В Сандерленд Генри приехал за две недели до открытия театра, когда здание еще стояло в лесах. Он по-детски боялся, что строители не закончат работу к сроку, и каждое утро бегал проверять, как идут дела. Здание было закончено вовремя. В назначенный день, 18 сентября 1856 года, состоялся первый, спешно срепетированный спектакль, мелодрама Бульвера Литтона «Ришелье».

ЗАТЯНУВШИЙСЯ ДЕБЮТ

Генри начинал в более благоприятных условиях, чем многие молодые провинциальные актеры. Проведенное в деревне детство наградило его железным здоровьем. В любительских спектаклях он приобрел пусть скромный, но все же опыт. Много полезного вынес он из занятий с Хоскинсом. Он попал к доброжелательно настроенному антрепренеру. И наконец, еще одно немаловажное обстоятельство: дядя, Томас Бродриб, передал Генри свой страховой полис, чтобы тому не пришлось начинать без гроша в кармане. В провинциальных театрах актерам постоянной труппы выдавали только костюмы. Парик, шляпу, туфли, перчатки, оружие и т. д. они приобретали сами. Продажа полиса дала около 100 фунтов стерлингов, которые Генри потратил осмотрительно и с толком. В «Ришелье» он недурно выглядел благодаря роскошной белой шляпе с плюмажем! Первое время он боялся, как бы его вещи не украли, и каждый раз после спектакля уносил их домой.

Новую жизнь наш герой начал под новым именем. Джона Генри Бродриба сменил Генри Ирвинг — фамилия, взятая в честь Вашингтона Ирвинга, автора его любимой «Книги зарисовок».

Несмотря на неудачный дебют, первая неделя прошла, в общем, неплохо. Потом с Генри случился казус. В «Зимней сказке» Шекспира он получил роль с длинным монологом в пятом акте. Спектакль назначили на понедельник. Воспитанный в строгих религиозных правилах и убежденный, что работать по воскресеньям грех, Генри решил учить текст прямо в день спектакля. До пятого акта все шло благополучно; но тут, в своей главной сцене, он забыл слова. Суфлер так старался спасти положение, что подсказку слышали в зале. Генри растерялся, вставил несколько слов из другой пьесы, к изумлению партнеров воскликнул: «Пойдемте на площадь, там я расскажу, что было дальше!» — и исчез за кулисами. К счастью, Дэвис отнес все это на счет естественной для новичка нервозности и не выгнал его из театра. А может, судьбу Генри решило то, что по условиям контракта первый месяц он работал бесплатно.

В Сандерленде Ирвинг провел пять месяцев. За это время он почувствовал себя увереннее и решил попробовать силы в большом городе.

Ирвинг дебютировал в Эдинбурге в том же «Ришелье» и в той же роли герцога Орлеанского. Это был особенный спектакль: после восьмилетнего отсутствия в город вернулся знаменитый трагик Барри Салливен, особенно популярный на севере Англии, в Шотландии и Ирландии. Ришелье — одна из его коронных ролей. Самая эффектная сцена — последний акт, когда кардинал притворяется тяжело больным. Здесь Салливен сперва был похож на вышедшего из могилы мертвеца; потом он, как хищный зверь, с грозным рычанием метался по сцене, обескураживая контрастом между мертвенным видом и буйным поведением. Так молодой актер познакомился со «сверхчеловеческим» стилем игры, понял, что значит «рвать страсть в клочья».

Примерно через год в Эдинбурге гастролировала замечательная актриса Хелен Фосит. В «Цимбелине» Шекспира Ирвинг играл Пизанио. Играл старательно, не больше. Но в сцене, где Пизанио должен убить оклеветанную Имогену, он вдруг преобразился. Хелен Фосит с таким гневом и отчаянием смотрела на него, такая мука была в ее глазах, когда она сама вкладывала ему в руку меч, что Ирвинг был потрясен. За ее словами: «Исполни же приказ, рази!» — последовала напряженная пауза. Ответная реплика: «Прочь, презренный меч! О нет, руки не оскверню тобой!» — вырвалась у актера искренне и страстно. Со звоном упал отброшенный меч. Публика зааплодировала. Так молодой актер узнал, что такое подлинное чувство на сцене.

Участвовать в спектаклях знаменитых гастролеров было полезно. Но система работы постоянной провинциальной труппы не давала возможностей для самостоятельного творчества. Исполнители второстепенных ролей строго придерживались в своих действиях на сцене установленной традиции — это был неписаный закон провинциального театра. Афиша менялась пять-шесть раз в неделю. Актеры едва успевали оговорить контуры действия и проверить подачу реплик. Неожиданно изменить что-либо в традиционных деталях игры значило поставить спектакль под угрозу срыва. Да и времени для настоящей работы над ролью не было. За вечер играли две или три пьесы. После того же «Ришелье» обычно шел «Большой балетный дивертисмент», а затем — драма под названием «Кормчий», которая завершалась «генеральным сражением и триумфом британского флага». На афишах провинциальных театров случалось читать: «ЧЕТЫРЕ ЗВЕЗДЫ! ДВЕ ДРАМЫ! И ШЕКСПИРОВСКАЯ ПЬЕСА! МЕСТА В ЛЮБОЙ ЧАСТИ ТЕАТРА ЗА ПОЛЦЕНЫ!» Публика получала максимум удовольствия за свои деньги.

Постоянные похвалы прессы в адрес Ирвинга за то, что он не путает слова, тщательно гримируется и старается соблюсти хотя бы приблизительную точность в костюме, говорили о многом. Его даже ставили в пример «некоторым членам труппы». Так у Ирвинга появились первые враги: «некоторым членам труппы» не нравилось быстрое продвижение молодого актера. Конечно, его не только хвалили. Все отзывы — и хвалебные, и критические — он аккуратно вырезал и наклеивал в специальную книжку.

Вскоре антрепренер Королевского театра в Эдинбурге взял в свои руки еще и Театр Королевы. Ирвинг работал на обеих сценах. Он сыграл уже известного нам Пизанио, почти все мужские роли в «Гамлете», кроме самого датского принца, Гортензио и Бьонделло в «Катарине и Петруччио» — Гарриковой версии «Укрощения строптивой»; графа Серри в «Генрихе VIII»; Курана в «Короле Лире»; Сейтона, Росса, Банко и Макдуфа в «Макбете»; Саларино и Бассанио в «Венецианском купце»; Монтало, Гонца и Кассио в «Отелло»; Кэтсби, Генриха VI и Ричмонда в «Ричарде III»; Париса и Тибальта в «Ромео и Джульетте». Он играл вторые и третьи роли в классических мелодрамах «Ришелье», «Лионская красавица», «Людовик XI», «Корсиканские братья» и т. д. Он играл вожака волчьей стаи, людоедов, великанов и злых волшебниц в пантомимах и бурлесках. На его счету было по нескольку ролей в пьесах «Немой из Манчестера», «Немая из Генуи», «Глухой как пень» и тут же — Дэвид Копперфилд, Николас Никльби и Домби в инсценировках романов Диккенса; Клод Фролло в одной из версий «Собора Парижской богоматери» и некто Рудольфус в «Судьбе пьяницы»; капитан Ниддерманнерштайншваншойнген в «Фридрихе Прусском» и разные персонажи в пьесах «Благородный пастух», «Смеющаяся гиена», «Не все то золото, что блестит», «Человек в железной маске», «Нервный человек», «Искушение бедной девушки», «Сиамские близнецы», «Женоненавистник», «Самообвинение, или Братская любовь», «Было бы желание, а способ найдется» и т. д. до бесконечности. За два с половиной года — 428 ролей в 327 пьесах.

Время от времени часть труппы выезжала на гастроли в разные города Шотландии. Однажды два молодых актера, Генри Ирвинг и Эдвард Сейкер, решили устроить в городке Линлитго чтение «Лионской красавицы». Деловую часть взял на себя Сейкер, читать должен был Генри. Сейкер заранее разукрасил городок афишами. Ирвинг с гордостью смотрел на свое имя, написанное большими буквами. В назначенное время молодые люди подошли к зданию ратуши, где должно было происходить знаменательное событие. Толпы у дверей пока не было. Не было и привратника с ключом. Наконец, нашли привратника, открыли дверь, зажгли свет. Сейкер приготовил мелочь для сдачи, а Генри прогуливался по противоположной стороне улицы, лихорадочно просматривая пьесу. Время шло. Городские часы пробили восемь. На улице по-прежнему ни души. Эдвард и Генри с трудом наскребли денег, чтобы заплатить за издержки, и в тот же вечер отбыли в Эдинбург. По дороге Генри утешал «антрепренера» прочувствованным чтением избранных сцен из «Лионской красавицы».

В Эдинбурге Ирвинг постепенно завоевывал симпатии публики. Он уже перешел на главные роли в легкой комедии, хотя часто выступал в бурлесках и фарсах, играл резонеров, а если было нужно, то и бессловесных персонажей. Но его тянуло к героико-романтическим ролям: не случайно для своего несостоявшегося чтения он выбрал «Лионскую красавицу» Бульвер-Литтона, а для прощального бенефиса — роль Клода Мельнота в этой пьесе, где есть и пылкая любовь, и обман, и раскаяние, и справедливый гнев, и награда за вновь обретенную добродетель. А какие страстные монологи вложены в уста Мельнота! Какие прекрасные слова: честь, любовь, добродетель!

Ирвинг выступил в «Лионской красавице» с огромным успехом: его трижды вызывали во время спектакля. Он почувствовал себя окрыленным и обратился к публике с краткой речью. Так обычно поступали знаменитости. Публика это любила.

— Леди и джентльмены, я чувствую, что поставил перед собой трудную задачу. Меня могут обвинить или в неблагодарности, или в самонадеянности: в неблагодарности, если я уеду не простившись со старыми друзьями, и в самонадеянности, если я попытаюсь это сделать. И все же я буду говорить. Прошло три года с тех пор, как я впервые вышел перед рампой в Сандерленде; годом позже я перебрался в Эдинбург. Но много времени прошло, прежде чем мне удалось доставить вам удовольствне. Порой меня освистывали в этом театре, и могу вас заверить, что радость от тысячи рукоплесканий не искупит боли, которую причиняет один свисток. Я счастлив, что мне удалось завоевать ваше расположение. Я очень благодарен газетам за поддержку и антрепренеру за великолепные роли. Прощаясь с вами, чтобы выполнить соглашение в столице, я надеюсь, что не в последний раз имею удовольствие выступить перед вами. Леди и джентльмены, я прощаюсь с вами.

Генри Ирвинг, восходящая звезда провинциальной сцены, принял предложение Огастеса Харриса-старшего, сменившего Чарлза Кипа в лондонском Театре Принцессы. Полный самых радужных надежд, он отправился в столицу. Но... после того как в Эдинбурге он уже сыграл Горацио, Клавдия и Лаэрта в «Гамлете», ему дали крохотную роль Озрика. Потом еще одну рольку из полудюжины строк. Ирвинг настоял на расторжении трехгодичного контракта и решил впредь не принимать никаких предложений из столицы.

Уехать из Лондона просто так казалось Ирвингу позорным отступлением. Он хотел во что бы то ни стало доказать, что три с лишним года напряженной работы не прошли даром. Лондонские друзья помогли ему выступить с двумя публичными чтениями пьес. 19 декабря 1859 года в Кросби Холл он читал свою любимую «Лионскую красавицу». 8 февраля 1860-го — тяжеловесную и высокопарную трагедию Шеридана Ноулса «Виргиниус», которая казалась ему торжественной и возвышенной. В столичных газетах появилось около десятка заметок о выступлениях молодого актера. Критика отмечала приятный голос, четкую дикцию, благородные манеры, и главное — что он продемонстрировал разносторонность дарования и немалую драматическую силу.

Эти чтения привлекли внимание антрепренера Театра Королевы в Дублине. Он только что расстался с «молодым героем», актером по имени Джордж Винсент, и предложил Ирвингу ангажемент на четыре недели.

Винсент был в Дублине любимцем публики, и когда в роли Кассио на сцене появился другой актер, зал встретил его свистом и шиканьем. Свист, шиканье, топот, кошачьи вопли повторялись из вечера в вечер, несмотря на постоянное присутствие на галерке двух дюжих полицейских. Только на последних спектаклях публика, как бы желая показать, что ничего против Ирвинга лично она не имеет, наградила его аплодисментами. Через тридцать лет в одном из интервью Ирвинг вспомнит о жестоком испытании своей профессиональной выдержки. «Но ведь это продолжалось недолго?» — воскликнул ошеломленный репортер.— «Смотря что вы называете «долго»,— мрачно ответил кумир Англии и Америки,— Это длилось шесть недель...» Это длилось четыре недели, казалось вечностью, а в воспоминаниях несколько выросло.

Ирвинг вернулся к обычной работе провинциального актера. Пять месяцев в Гриноке, чуть больше — в Глазго. Множество ролей и крохотное жалованье. Наконец ему повезло. Вместе с молодой многообещающей актрисой Генриэттой Ходсон его пригласили в Манчестер.

Чарльз
Калверт

Ведущим актером манчестерского Королевского театра был тогда Чарлз Калверт. Он же был и режиссером. Калверт начинал у Фелпса и считал себя его учеником. От подавляющего большинства провинциальных актеров он отличался сдержанностью и простотой игры, а как режиссер уделял большое внимание декорациям, костюмам и исторической достоверности деталей, используя лучшие достижения лондонских театров. К сожалению, от Калверта в Королевском театре зависело далеко не все. Он мечтал возглавить собственный театр и поставить серию шекспировских спектаклей. А пока постоянная труппа Манчестера зачастую всего-навсего подыгрывала приезжим знаменитостям.

Первые сезоны в Манчестере оказались малоинтересными для Ирвинга, хотя работать приходилось очень много — однажды за три дня он сыграл семь новых ролей. Исключением были гастроли замечательного американского актера Эдвина Бута. В шекспировских спектаклях Ирвинг играл с ним Лаэрта, Кассио, Бенволио, Банко, Орландо. Газетные отзывы, разумеется, целиком посвящались знаменитому гастролеру, и для оценки скромной работы Ирвинга в них места не нашлось. Видимо, общего впечатлении он не портил, но и особого внимания к себе не привлек. В других же случаях, если в прессе и появлялись о нем две-три строчки, то они, как правило, носили критический характер. Говорили, что у Ирвинга хорошие задатки, но он портит себя, принимая какую-то неестественную манеру поведения, впадая в декламационный тон.

Критика была справедливой. Несколько лет театральной поденщины убили в Ирвинге юношескую непосредственность. Он пытался подражать знаменитым актерам, еще не понимая, что подчеркнуто-эмоциональный и торжественный стиль игры ему чужд. Чтобы найти свое лицо, ему пока не хватало мастерства и общей культуры. Кроме того, Ирвингу приходилось преодолевать природные недостатки. Кое-что ему уже удалось. Слабый, плоский, суховатого тембра голос и, вдобавок ко всему, — тенор, что по тогдашним меркам не годилось для актера, претендующего на главные роли в серьезном репертуаре, он разработал до низких, бархатных, «благородных» басовых нот. Впоследствии, играя злодеев, он лишь как одну из красок использует природный тембр голоса. Много лет он отшлифовывал дикцию. Еще труднее было с пластикой — от природы он волочил ногу.

Постоянная работа с Калвертом пошла на пользу. В первый манчестерский сезон Ирвингу не удалось изобразить глубокого старика — с точки зрения актерской техники задача сравнительно несложная. А через год он — «молодой герой» — успешно справился с ролью холодного и чопорного мистера Домби в инсценировке романа Диккенса. Местная печать отмечала, что Ирвинг «очень жизнеподобен» и демонстрирует «отличное понимание характера своего героя». Все чаще стали писать, что он играет естественно. И еще писали, что почти в каждом спектакле он «подтверждает сложившееся о нем доброе мнение, выказывая серьезное, внимательное и умное изучение роли, которое со временем должно помочь ему стать первоклассным актером».

Генри Ирвинг
сер.1860-х

В апреле 1864 года Англия праздновала 300-летие со дня рождения Шекспира. В Манчестере юбилей отметили шекспировскими чтениями Чарлза Калверта и несколькими живыми картинами, поставленными в Королевском театре. Одна из них воспроизводила известное полотно Томаса Лоренса, на котором запечатлен великий трагик прошлого, родоначальник знаменитой актерской династии Джон Филипп Кембл в роли Гамлета. Генри Ирвинг изображал Кембла. Он стоял на сцене, облаченный в черный плащ и шляпу с громадными траурными перьями, держа в руке череп. Говорили, что он очень похож на оригинал. Через два месяца, в свой бенефис, Ирвинг сыграл Гамлета. Публика приняла его тепло, а строгая манчестерская критика сдержанно одобрила за смелость. Отмечали, что физические данные актера не одятся для роли Гамлета, которая якобы требует более крепкого телосложения (высокая, тощая фигура Ирвинга давала благодарный материал для карикатур). Писали, что в страстных пассажах ему не хватает силы, правда, скорее физической, чем душевной. Ему больше удались поэтические, «спокойные» моменты роли. От исполнителя роли Гамлета требовали бурных страстей и королевского величия, которое, к слову сказать, часто понималось как подчеркнутая импозантность. В исполнении Ирвинга ее не было, хотя контуры замысла, который он воплотит десятью годами позже, здесь едва угадывались.

В октябре 1864 года осуществилась мечта Калверта: он стал антрепренером только что построенного Театра Принца. Уход Калверта из Королевского театра сразу сказался и на репертуаре, и на положении Генри Ирвинга. Калверт верил в молодого актера, часто помогал ему советами, по возможности давал интересные роли, поддержал в намерении сыграть Гамлета. Теперь все стало иначе. В Королевском театре Ирвинг больше не сыграл ничего заслуживающего внимания и вскоре вообще получил расчет за строптивость.

К тому времени в провинции приобрели популярность спиритические сеансы неких братьев Давенпорт. Агент по рекламе посулил любому, кто повторит их опыты, круглую сумму в 100 фунтов. Это заинтересовало трех наших актеров: Генри Ирвинга, Филиппа Дея и Фредерика Маккейба. Обещанные 100 фунтов они не получили, но дважды с большим успехом показали пародийное представление «а lа братья Давенпорт». Его инициатор и режиссер Ирвинг на редкость похоже и смешно изображал одного из участников сеанса, лжеученого доктора. Антрепренер попытался заставить Ирвинга повторить пародию на сцене Королевского театра. Ирвинг отказался, считая такого рода зрелища несовместимыми с достоинством театрального искусства. За это его и выгнали из театра. Калверт, конечно, взял Ирвинга к себе, но сезон близился к концу, и, сыграв несколько спектаклей в Театре Принца, Ирвинг простился с Манчестером.

Ирвинг не раз поминал добром этот город и людей, с которыми он там был связан. Почти сразу его там приняли в актерский клуб «Титан». Все члены клуба носили имена шекспировских героев. Президент, казначей Королевского театра Томас Чэмберс — «Просперо», вице-президент Чарлз Калверт — «Гамлет». Ирвинга окрестили «Терситом», по имени злого на язык персонажа из «Троила и Крессиды». Гостями клуба были все приезжавшие в город актеры и писатели. Там создалась дружелюбная и непринужденная атмосфера. Туда приходили поговорить по душам и от души повеселиться. Перед лицом Шекспира все были равны, и каждого неукоснительно штрафовали на целый пенни, если он называл товарища нешекспировским именем.

Дайон Бусико
(нач. 1860-х)

Генри вел в Манчестере более чем скромный образ жизни, так как ровно половину небольшого жалованья отсылал домой. Оставшиеся деньги он часто тратил на вещи, нужные в спектаклях, но личных вещей не для сцены у него почти не было. Доброту одного из актеров, Джозефа Робинса — «Кизила», Ирвинг помнил всю жизнь: «Кизил» пригласил его на рождественский обед и, увидев, что Генри буквально дрожит от холода, подарил ему теплое белье. Чарлз Калверт часто зазывал Генри к себе домой — накормить. Они, бывало, допоздна засиживались на кухне — говорили о театре. Миссис Чарлз Калверт потом вспоминала, что этот вечно голодный молодой человек ничем особенным не отличался. Разве что задумчивым видом.

Как ни трудно порой приходилось в Манчестере, все это ни в какое сравнение не шло с настоящей жизнью бродячего актера, которую теперь вел Ирвинг. Найти постоянную работу ему не удалось. Он играл Робера Макэра в убогом театре Оперетты принца Уэльского в Эдинбурге; Гамлета — с труппой любителей в Бери; Яго и Макдуфа в Оксфорде. Чуть больше двух месяцев он провел в Бирмингеме, где ему довелось играть Лаэрта со знаменитым Чарлзом Фехтером. Фехтеру он чем-то приглянулся и получил предложение поступить к нему в столичный театр Лицеум, но не смог освободиться от своего тогдашнего ангажемента.

Потом были Ливерпуль, город Дуглас на острове Мэн, снова Ливерпуль, турне со случайной труппой по захолустным городкам... Наконец, летом 1866 года актер и драматург Дайон Бусико, собираясь ставить в Театре Принца в Манчестере свою новую пьесу «Две жизни Мэри Ли», вспомнил об актере, который два с лишним года назад играл в одной из его пьес в манчестерском Королевском театре. Успех в роли Скьюдамора в «Двух жизнях Мэри Ли» открыл перед Ирвингом дорогу в Лондон. Он получил сразу три предложения из столицы и предпочел то, которое гарантировало удачное начало: выступить в той же роли на сцене театра Сент-Джеймс.

«КОРОЛЬ НЕГОДЯЕВ»

В октябре 1866 года лондонский театр Сент-Джеймс открылся под руководством дамы, чье театральное имя было мисс Герберт. Неплохая актриса и редкой красоты женщина, мисс Герберт придерживалась высокого мнения о себе как об антрепренере. Она заявила, что в ее театре пойдут только лучшие образцы современной и старой драматургии. Одним из лучших образцов современной драматургии мисс Герберт считала мелодраму Бусико.

В то время подавляющее большинство антрепренеров требовало от драмы прежде всего занимательности. Им вторили актеры, искавшие эффектных ролей: «К черту диалог, дайте мне ситуацию!» Драматурги набивали руку на создании ситуаций. Крупные писатели сторонились этого малопочтенного ремесла. Диккенс, при всей его любви к театру и при всем драматизме его романов, давших материал для сотен инсценировок, не писал пьес. Серьезный литератор предпочитал общаться с серьезной читающей публикой. Книга могла воспитывать; театр только развлекал. Авторские права распространялись на переводы, но не на переделки пьес и романов. Профессиональный драматург зачастую занимался узаконенным плагиатом, подгоняя под возможности той или иной труппы популярные французские пьесы. Здесь признанным мастером был Том Тейлор, чьи комедии и мелодрамы шли едва ли не в каждом английском театре. Другого популярного драматурга тех лет — Г. Дж. Байрона — хвалили за оригинальность его пьес «в том смысле, что сюжет их редко заимствован из иностранного источника». Дайон Бусико, по словам английского историка театра Л. Хадсона, был «воплощением плагиата, почти бессознательно заимствуя ситуации своих пьес из обширных познаний в области драматической литературы». Но актеры и зрители любили его пьесы за ловко скроенный сюжет, отсутствие вопиющих нелепостей, грубоватый юмор и умение придать характерные черточки условному сценическому персонажу.

Ирвинг должен был предстать перед лондонской публикой в пьесе Бусико. Но вскоре стало ясно, что к открытию сезона спектакль не успеют подготовить. Тогда решили заткнуть дыру в репертуаре старой изящной комедией миссис Коули «Уловка красавицы».

Ирвинга пригласили в театр Сент-Джеймс не только актером, но и помощником режиссера. Отправляясь в первый раз на репетицию, он отчаянно волновался. В труппе были опытные актеры Фрэнк Мэтьюз и Уолтер Лейси. Рядом с ними, да еще в роли режиссера, он чувствовал себя неловко. И вдруг, в самом начале репетиции, на сцену выскочил седеющий джентльмен с добродушным, подвижным лицом: «Фрэнк, мальчик мой! Уолтер! Минутку! Знакомьтесь: мой юный друг Ирвинг. Не обижайте его. До свиданья!» — и он исчез. Ирвингу сразу стало легче.

Это был не кто иной, как прославленный актер и антрепренер Чарлз Мэтьюз. Он помнил Ирвинга по своим гастролям в Манчестере. В одной старой комедии они играли соперников. Солидный мужчина сурово распекал юнца. Тот взмок от волнения, полез за платком, чтобы отереть лоб — так полагалось по традиции,— и вдруг вместе с платком, уже вопреки традиции, выронил из кармана апельсин. Апельсин покатился по сцене, юноша погнался за ним, поймал, сунул обратно в карман. Зал хохотал, Мэтьюз был доволен. Когда через несколько месяцев они снова встретились в том же спектакле, Ирвинг не повторил трюк. «Почему?» — удивился Мэтьюз. А Ирвинг уже получил нагоняй от другого гастролера за то, что отвлек от него внимание. «Он болван! — воскликнул Мэтьюз.— Твой трюк сразу решил сцену, все поставил на свои места. Продолжай так же, мой мальчик! Всегда думай сам».

Итак, изящная комедия «Уловка красавицы», написанная еще в XVIII веке. Ирвинг считал, что роль светского щеголя Дорикура ему не подходит. Однако именно в ней 6 октября 1866 года ему пришлось впервые выйти на сцену театра Сент-Джеймс. Поначалу публика приняла его холодно. Он уже думал, что провалился, как вдруг, после сцены, в которой Дорикур прикидывается сумасшедшим, раздались аплодисменты. Ирвинг вернулся на поклон. Первый шаг для завоевания столицы был сделан. Актер доказал, что обладает и чувством юмора, и достаточной легкостью, и благородством поведения на сцене — качествами, необходимыми для изящной комедии. Наиболее внимательные зрители заметили заложенную в нем внутреннюю силу, которая со временем обещала развиться в нечто значительное.

Через месяц, наконец, пошла «Затравленная», так теперь называлась пьеса Бусико «Две жизни Мери Ли», на которую Ирвинг возлагал большие надежды. Роуден Скьюдамор — главный злодей пьесы. Он на протяжении трех актов преследует добродетельную героиню и, разумеется, в конце получает по заслугам. Не поддавшись соблазну театральной эффектности, Ирвинг играл сдержанно. Особое одобрение критики вызвал необычный внешний вид его героя: «Когда он на мели, это изображается не при помощи нелепых лохмотьев или новых, но дырявых штанов; его костюм сильно — но не слишком сильно — поношен. Во втором акте его процветание выражается не кричащим пиджаком, белой шляпой и лакироваными туфлями; он одет как раз так, как оделся бы хлыщ с некоторым вкусом».

Намерение мисс Герберт ставить пьесы высоких литературных достоинств осталось намерением: как ни как, театр должен приносить доход. В нем шли все те же нелепые, но любимые публикой мелодрамы. Правда, теперь Ирвинг играл в них главные роли.

Первый лондонский сезон прошел удачно. Ирвинга приняла публика, приняла пресса, приняли товарищи по театру. Летом давний знакомый Ирвинга, Эдвард Соутерн, популярный тогда в Лондоне исполнитель ролей светских щеголей, решил блеснуть в Париже. В свою временную труппу он пригласил Ирвинга. Париж остался равнодушен к английским звездам, но друзья не жалели о поездке. После Парижа Ирвинг отправился на гастроли с мисс Герберт. В маршруте были Манчестер, Дублин, Бристоль, Бат — крупные театральные центры, знакомые ему по недавним скитаниям. Ирвинга не везде узнавали, но всюду принимали одобрительно.

В следующем сезоне в театре Сент-Джеймс выступал американский актер Джон Кларк. При нем Ирвингу доставались только небольшие комедийные роли, а он уже считал себя хорошим характерным актером. Кроме того, мисс Герберт отказалась платить ему как помощнику режиссера. Это было несправедливо. Ирвинг ушел из театра.

Тем временем в Лондоне открылся новый театр — Театр Королевы. Была собрана сильная труппа. Ее главным украшением стал Джон Лоренс Тул. Ирвинг познакомился с ним давно, еще в Эдинбурге, куда великолепный лондонский комик приезжал на гастроли. Они быстро подружились, хотя не было, наверное, более несхожих людей и более разных актеров. Готовя новую комедийную роль, Ирвинг подолгу придумывал смешные трюки. У Тула все получалось как бы само собой. Стоило ему выйти на сцену, и он мгновенно устанавливал живой контакт с публикой. Эксцентричность его персонажей была естественным внешним проявлением озорной, веселой, солнечной натуры Тула. Вне сцены он тоже часто бывал инициатором разных забавных, но безобидных выходок. Скованный и необщительный Ирвинг с ним чувствовал себя легко. Тем более что Тул сразу поверил в него, увидел в еще неумелом, неопытном тогда актере «искру Божью». С тех пор Тул покровительствовал младшему товарищу, брал его в гастрольные поездки, ставил его имя в афише рядом со своим. Он же способствовал приглашению Ирвинга в Театр Королевы, правда, на самое маленькое жалованье.

В день открытия театра шли три пьесы. Первый номер программы — старый фарс Гаррика «Катарина и Петруччио» — разругали жестоко и справедливо. А между тем именно здесь впервые встретились два актера, чье творческое содружество впоследствии стало крупнейшим явлением в истории английского театра. Это были Генри Ирвинг и Эллен Терри.

Мисс Эллен Терри дебютировала на профессиональной сцене в один год с Ирвингом, но в восьмилетнем возрасте. Все, что с таким трудом постигал начинающий актер Ирвинг, Терри усвоила с детства. От родителей-актеров и особенно от Эллен Три, жены и сподвижницы Чарлза Кина, в театре которого работала семья Терри, она научилась множеству мелочей, из которых складывается актерское мастерство. К шестнадцати годам она стала известной актрисой.

В Театр Королевы Терри пришла, пережив глубокую личную драму. В таком состоянии трудно играть фарс. Если она и произвела впечатление на партнера, то вовсе не как актриса. Не подпасть под человеческое и женское обаяние Эллен Терри даже в этот безрадостный период ее жизни было невозможно. Но, конечно, у Ирвинга тогда и мысли не могло возникнуть, что Терри проработает с ним, в его театре, больше двадцати лет.

Ирвинг играл Петруччио скверно. Провал в первом же спектакле нового для него театра не мог не подействовать на актера. Он еще больше замкнулся в себе. На окружающих он производил тогда неприятное впечатление. С гладко причесанными на косой пробор черными волосами и модными усиками, он напоминал мелкого служащего. Его болезненная застенчивость выражалась в подчеркнуто надменной манере поведения. Каждое слово, сказанное в его адрес, каждый жест или взгляд он воспринимал обостренно, держался в постоянном напряжении, в постоянной готовности дать отпор. Только Терри однажды заметила, какие у него усталые и печальные глаза.

Ирвинг оставался в Театре Королевы больше года и за это время сыграл, в числе прочих, три роли, которые, казалось, твердо определили его амплуа. Он стал признанным исполнителем ролей негодяев.

В трехактной драме Г. Дж. Байрона «Дороже жизни>, написанной специально для Тула, на долю Ирвинга выпала роль вульгарного, распущенного бездельника и негодяя. Актёра хвалили за точную, выразительную игру и особенно за то, что он не ограничился лишь одной краской, а наделил своего «негодяя» подобием любовной страсти. Его даже сравнивали со Сквайром Бэнкрофтом, актером и режиссером Театра принца Уэльского, знаменитым естественной манерой игры в современных пьесах. О нем писали: «М-р Ирвинг... учится, и учится успешно, в школе природы; его типы срисованы с человеческой натуры, а не со сценической».

Спектакль «Дороже жизни» сменила инсценировка романа Диккенса «Оливер Твист», в которой Ирвинг играл бандита Билла Сайкса. Сюжетная линия Сайкса и Нэнси занимала в инсценировке слишком большое место. Это шокировало публику. Однако Ирвинга принимали хорошо. Гротескную внешность своего героя Ирвинг скопировал со знаменитых иллюстраций Джорджа Крукшэнка и удостоился довольно оригинальной похвалы: «Он играл свою роль в высшей степени хорошо — почти так же хорошо, как выглядел в ней». Ирвинг пытался понять, а значит, и показать внутренний мир этого страшного человека, источник его жестокости и злобы. В душе его Билла Сайкса жило глубокое отвращение к самому себе, к своей жизни, к своей судьбе, ко всему окружающему.

Потом в Театре Королевы поставили еще одну пьесу все того же Г. Дж. Байрона — «Ланкаширская девушка». Ирвинг играл в ней второстепенную роль наглого и хладнокровного злодея. Спектакль посмотрел давний поклонник Тула Чарлз Диккенс. Вернувшись из театра, он сказал: «Там был один парень, который сидит за столом... его зовут Генри Ирвинг, и если этот молодой человек не станет в один прекрасный день великим актером, я ничего не понимаю в искусстве».

При каждой возможности Ирвинг старался играть роли иного плана. Так, в свой бенефис он сыграл в «Школе злословия» Шеридана не подлеца Джозефа Сэрфеса, а его беспутного, но доброго и честного брата Чарлза. В пьесе «Не виновен» Уотса Филлипса Ирвинг попросил роль многострадального, добродетельного героя — того, кто в конце оказывается «не виновен». Но своих «злодеев» ему превзойти не удалось.

Весной, после серии бенефисов, ведущие актеры простились с Театром Королевы. Ирвинг отправился на гастроли вместе с Тулом. Они выступали в провинции и в пригородах Лондона. Кроме участия в спектаклях, Ирвинг декламировал с детства любимую им поэму «Дядя».

Вернувшись в Лондон, Ирвинг попал в театр Хеймаркет, который ненадолго сняла мисс Эми Седжвик. Она поставила комедию известной в свое время актрисы Ле Тьер «Все за деньги». Ирвинг играл разорившегося игрока, который женится на деньгах. В связи с этой ролью одна из лондонских газет провозгласила его «истинным королем светских негодяев»! Однако мисс Седжвик «забыла» заплатить актерам за последнюю неделю ангажемента, и «королю» в том числе.

В это же время, 15 июля 1869 года, Ирвинг женился на хорошенькой ирландке, мисс Флоренс О'Каллаган, дочери генерала медицинской службы. От этого брака один за другим появились двое сыновей, Генри и Лоренс Сидней. Но через три месяца после рождения Лоренса супруги расстались. Если кто и был создан для семейной жизни, то только не Ирвинг. Им владела одна страсть — театр. Дети остались с матерью, получили превосходное образование и ни в коем случае не должны были стать актерами.

Итак, Ирвинг — признанный исполнитель ролей «светских негодяев». Именно в этом качестве его пригласили в театр Друри-Лейн играть в глупой пьесе из жизни парижского полусвета. Актеру грозила опасность оказаться заключенным в жесткие рамки одного театрального амплуа. Джон Лоренс Тул выступал тогда в театре Гейети. Г. Дж. Байрон написал для него новую пьесу «Любимица дяди Дика». Тул хотел, чтобы с ним обязательно играл Ирвинг. Антрепренер театра Гейети Джон Холлиншед имел некоторое влияние на антрепренера Друри-Лейн, и тот, поторговавшись, отпустил своего «светского негодяя».

Пьеса Г. Дж. Байрона ничего особенного собой не представляла. По словам того же Холлиншеда, «ее сделал хороший театральный плотник из хорошо выдержанной древесины». Иными словами, она использовала не раз испытанные сюжетные ходы и не обладала оригинальностью. Так, роль Реджинальда Чевеникса — она-то и предназначалась для Ирвинга — списана с мистера Домби. Холодный, самонадеянный, важный, методичный светский человек с аристократическими манерами был признан большой удачей Ирвинга. Он ничего общего не имел с обычным для актера кругом ролей — разве только светский лоск. Но обладал им не очередной подлец и совратитель, а человек сильный и значительный. Ирвинг придал мистеру Чевениксу легкое, однако вполне уловимое сходство с крупным политическим деятелем Бенджамином Дизраэли.

Пока Ирвинг, переходя из театра в театр, старался утвердиться на столичной сцене, в театральной жизни Лондона произошли важные перемены. Около пяти лет назад звезда бурлеска Мэри Уилтон, которой надоело безуспешно убеждать антрепренеров, что у нее есть еще кое-какие достоинства кроме стройных ног и озорного взгляда, решила взяться за дело сама. Она сняла маленький запущенный театр, на Тоттенгем-стрит, заново его отделала и получила разрешение назвать Театром принца Уэльского. Первое время она продолжала ставить бурлески. Но прошло несколько месяцев, и случиось событие, всколыхнувшее театральный мир Лондона. Малоизвестный до тех пор драматург Томас Робертсон поставил в Театре принца Уэльского свою пьесу «Общество».

Мэри Уилтон задалась целью привлечь в театр образованную светскую публику. В пьесах Робертсона она нашла именно то, что нужно: рассказ о радостях и печалях обыкновенных людей, действующих в обыденной обстановке, и при этом людей воспитанных, вежливых и изысканно остроумных. Робертсон писал для талантливой труппы правдивые роли, и труппа во главе с Мэри Уилтон и Сквайром Бэнкрофтом правдиво их играла. Спектакли супругов Бэнкрофт (Мэри Уилтон вскоре вышла замуж за своего ведущего актера) отличались логической и психологической оправданностью ситуаций и бесчисленным множеством изысканно-правдоподобных деталей человеческого поведения. Удобный зрительный зал, тонкий вкус, талант, обаяние и хорошие манеры актеров, общая атмосфера элегантности и изысканности — все это вскоре сделало Театр принца Уэльского лучшим и самым популярным театром Лондона. Правда, пьесы Робертсона получили прозвище «комедий чайной чашки и блюдца», но и в этом была их привлекательность для светской публики: они доставляли удовольствие, не вызывая ни глубоких мыслей, ни слишком сильных чувств.

Успех Бэнкрофтов вызвал волну подражаний. Один за другим в столице открывались маленькие уютные театры, ставившие маленькие уютные пьесы. Именно в таком театре и в такой пьесе к Ирвингу пришла наконец настоящая известность.

Три популярных тогда в Лондоне актера — приятель Ирвинга Гарри Монтегю, Дэвид Джеймс и Томас Тори — сняли театр Водевиль. Через полтора месяца на его афише появилось новое название — «Две розы», пьеса начинающего драматурга Джеймса Олбери. В этой «изящной семейной комедии» Олбери Ирвинг сыграл старого пройдоху Дигби Гранта, обнищавшего отпрыска благородной семьи. Спектакль вызвал бурю восторгов, пьесу сочли шедевром, «достойным пера самого Робертсона», а Ирвинга объявили одним из лучших характерных актеров Англии.

Надо сказать, что однажды в доме своих друзей Ирвинг познакомился с неким шевалье Викофф, американского происхождения. Когда-то Викофф был большим другом актера Эдвина Форреста и известным волокитой. Говорили, что он в прошлом — любовник знаменитой австрийской балерины Фанни Эльслер, что он — доверенное лицо семьи Бонапарт, и т. д. и т. д. К тому времени как с ним познакомился Ирвинг, Викофф состарился, обеднел, жил в основном добровольными даяниями друзей, но важный вид и повадки сохранил. Ирвинг запомнил этого человека.

И вот его Дигби Грант приобрел длинную, тощую, слегка сутулую фигуру, жиденькие волосы, причесанные так, чтобы скрыть плешь, хитрые сверлящие глазки, вкрадчивый голос, способный, если нужно, выразить любое благородное чувство. Дигби Грант запутался в долгах, но берет деньги взаймы будто делает великое одолжение. Признание за собою долга он считает равносильным его уплате. Внезапно разбогатев, он тут же спешит отделаться от тех, кто его выручал, предлагая каждому из них «маленький чек». Он протягивал чек с довольной, ехидной усмешкой, брезгливо, двумя пальцами, вытянув руку так, что она казалась чуть ли не вдвое длиннее! Барственным тоном, с королевской осанкой он выпроваживал посетителей: «Вы мне докучаете!» К концу пьесы выяснялось, что наследство Дигби Грант получил незаконно, и вся спесь с него слетала, хоть он и был мастер делать хорошую мину при плохой игре.

Викофф знал и, пожалуй, даже гордился, что Ирвинг изобразил его в «Двух розах». А Ирвинг посылал старику «маленькие чеки» до конца его дней. На 291 представлении «Двух роз», в свой бенефис, Ирвинг решил выступить в ином качестве. Только что, как всегда, с огромным успехом и, по случаю бенефиса, с особым блеском сыграв роль старого пройдохи, он продекламировал романтическую поэму «Сон Юджина Арама» — о преступнике, которого многие годы преследует кошмар совершенного убийства. Вот что писала газета «Обсервер» на другой день после спектакля: «Актер выходит к рампе в обычном вечернем костюме и, без всякой помощи декораций или реквизита, заставляет забыть о существовании джентльмена в вечернем костюме и думать только о человеке, сраженном угрызениями совести. Это исполнение не имело ничего общего с чтением в обычном смысле слова. Это была энергичная и мощная игра... Это была такая игра, какую сейчас редко увидишь, и, должно быть, многих в зале поразила мысль о том, не теряем ли мы, с нашими маленькими пьесками и прелестными скетчами, с нашим изящным воспроизведением повседневной жизни, с нашими умными сарказмами, с нашими элегантными и чувствительными драмами,— не теряем ли мы из виду те великие страсти, ту трагедию человеческой жизни, которые должен воспроизводить актер».

УБИЙЦЫ И КОРОЛИ

Осенью 1871 года американский антрепренер Езекия Бейтман снял помещение театра Лицеум. Лицеум считался самым несчастливым театром в Лондоне, хотя за 99 лет существования знавал и удачи. Он открылся в 1772 году как помещение для выставок, концертов и разного рода представлений. Тогда в нем шли и драматические спектакли, но нерегулярно. Одно время там выступала цирковая труппа и здание называлось Новый цирк. В самом конце XVIII века возникло название «театр Лицеум», что не помешало устроить там первую выставку восковых фигур мадам Тюссо.

В 1809 году пожар уничтожил здание театра Друри-Лейн. Три года Королевский театр Лицеум — так он назывался теперь — служил прибежищем погорельцам. В 1815 году здание было почти полностью перестроено и получило двойное название: Королевский театр Лицеум и Английская Опера. Через некоторое время он Сгорел дотла и в 1834 году был
Дополнительно